ru
-
en
 

ВАЕНГА. начало


 


113162_original.jpg

ВАЕНГА

1.

Есть внутри каждого времени фигуры, притягивающие к себе наиболее живые и действенные, яркие его признаки; отталкивающие изысканных и рафинированных его представителей и страстно любимые теми, кто зовется «просто народом», кто и есть сам народ — многоликий, живущий простой (не звездной!) жизнью, от зарплаты до зарплаты, от пенсии до пенсии, но при этом живущий, как думают «рафинированные», отнюдь не примитивно, а сложно и многослойно.

Эти фигуры по большей части — на котурнах, на виду у публики: из мира искусства, потому что лишь художники выплывают из глубин народных масс на гребень волны, лишь их всегда видно издалека. И чем художник человечнее и открытее — тем более он уязвим; чем он искреннее и душевнее — тем злее и беспощаднее его могут обвинить в притворстве; чем он доступнее и понятнее — тем крепче к нему приклеивается ярлык «площадного», «пошлого», «расхожего».

«Кто для толпы — шаг вперед!»

И кто из толпы, но кто сам — гений?

Так что же такое толпа? Люмпены — пожиратели бутербродов перед телевизором — любители пива — или это мы с вами? Я, которая сейчас с вами говорит?



Здесь и сейчас, в России, есть один сценический — музыкальный — эстрадный — актерский феномен.

Он, феномен этот, многим не дает покоя: и элитарным и простецким, и утонченным и неискушенным, и старым и молодым, и даже тем, кто с этим феноменом ничуть не знаком.

Имя этому феномену — Елена Ваенга.


Какие только названия ни приклеивали под этой живой, до сумасшествия яркой картиной!

Безумка.

Ведьма.

Мельница.

Пошлый шансон.

Не те ударения. Не те жесты.

Хриплый голос. Неправильный вокал.

И наряды не те. И пляшет не так. И говорит на сцене много и невпопад. И... и... и...

Доходило — и доходит — до прямых оскорблений. До откровенных ругательств, изощренных гадостей, неприкрытой ненависти, брошенной в лицо актрисе.

За всех нас — за тех, кто не понял и не хочет понять, в кого он бросает камень — хочу попросить прощения у актрисы и музыканта, щедро отдающего своему народу свой бесспорный и яркий дар.

Эти мои раздумья — отнюдь не попытка защиты: Ваенга достаточно сильна, крепка как художник — и, скажу даже, неуязвима, ее музыка хранит ее, - чтобы пытаться защитить ее от нелепых нападок и летящих копий. Копья всегда летят в того, кто на горе. На вершине. Кто бежит по открытой равнине, на виду у всех ветров и всех врагов. И единственное оружие у него — лишь голос, сердце. Лишь любовь.

2.

Ваенга — откровенный носитель незамутненной любви. Эта любовь отливается в отточенную музыкальную форму. Певица слишком индивидуальна, чтобы ее можно было спутать с кем-то из нынешних жителей эстрады. В одном из интервью ее спросили: кем вы себя ощущаете — композитором, певицей, актрисой? Ответ звучал так: «Я — песенница». Очень точно сказано.

Едва ли не впервые за много лет — за десятилетия существования бездарной, бессмысленной, с виду мишурно-блестящей, а внутри пустой и выхолощенной эстрадной тусовки, где танцуют в пошлейшем хороводе и «Фабрика звезд», и хорошенькие, не отличимые друг от друга бабочки-однодневки, и, что греха таить, вереницы наших признанных эстрадных исполнителей, - на русской сцене, перед глазами целой страны, истосковавшейся по ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ и уставшей от БЛЕСТЯЩЕЙ ЛЖИ, появился — кто? Что? Голос?

Не просто голос. Не только голос.

Ваенга — голосистая, да. Ее вокал вне сомнений.

Но появилась та, что вышла и запела — ПЕСНЮ.



Это было тем более странно, необычно, чем больше мы привыкли слушать-созерцать именно эстрадные, рассчитанные на внешний эффект номера. Мало кто прорывался к внутреннему, к сокровенному. Продюсеры, сориентированные на блестки-мишуру, на внешнюю обольстительность, забывающие о том, что на сцене надо не только ПЕТЬ — но еще и петь ПЕСНЮ! - изумленно смотрели на эту странную, дикую, как необъезженная норовистая лошадь, девушку: двигается свободно, жестикулирует как хочет, владеет техникой, да, да, - но при этом она нагло и смело делает то, о чем все уже успели изрядно подзабыть: она поет свои песни и вкладывает в них ДУШУ.

Это было и вправду странно. Ваенга ездила по стране. По городам. Она писала и пела свои песни — так все просто! - и собирала вокруг себя людей, которым драгоценны были запечатленные в ее песнях переживания. О чем она пела? После мишурных блесток и вертлявых хорошеньких девиц на сцену выходила женщина с голосом теплым, горячим, и к ней протягивали руки, и грелись возле нее, как у камина, как у костра. У живого огня.

Эта девушка — вместе со своим оркестром — разворачивала на сценах множества городов России цветной, сумасшедший, богатый, царский, умалишенный веер своих песен.

«А за мною стоят — города!»

Она завоевывала Москву, которая в упор не видела ее, гениальную северную девочку, не принимала ее, смеялась над ней, унижала ее; и она отвернулась от нее, от зажравшейся снобки-столицы, и посмотрела на огромную — в дымах, снегах и слезах - и воистину великую Россию.

И поехала, полетела по ней, измеряла ее вдоль и поперек дорогами, гастролями, зимами и веснами, поездами и самолетами, гостиницами и концертными залами, и теплыми и холодными, а в этих залах люди слушали — слушали — слушали - ее: удивительный голос, песни, которые говорили им — прямо в лицо - о них самих.

Люди истосковались по правде — и Ваенга дарила им правду.

Они истосковались по любви — и она протягивала им руки и глаза, полные любви.



Любовь, любви, о любви... испокон века, во веки веков: куда от нее уйти? Мы с вами уйдем, а любовь останется. Вся штука в том, КАК о ней сказать, КАК спеть.

Ваенгин «Аэропорт» мгновенно заучивался наизусть, исторгал слезы. «Ах, эта Ваенга, певичка для домохозяек!» Люди, сидящие в зале, глотали слезы, видя и слыша: аэропорт, зима, метель, и это ты стоишь, и это я стою в толпе, среди мильона глаз, и где же ты раньше был, и где была раньше я? Народ повторял эти безыскусные слова, понимая: вот это я так стою, вот это я так отчаялась, а это я так надеялся, и я успел, вот это я так горячо целую мою надежду, мое счастье, оно появилось в последний момент, и случилось чудо.

Чудо случалось, и когда люди слушали романс «Снег». Ваенга садилась прямо на сцену, как на лужайку, когда пела: «Снег на моей голове, снег первый раз в этом городе...» Не комильфо! Неприлично! Гораздо приличнее вилять задом, улыбаться, показывая все тридцать два голливудских зуба, - это привычнее. Непривычно, когда певица, стоя на коленях, поднимает руки над головой, как флаг. Да и сами волосы летят, как черный флаг, на пиратских закулисных сквозняках.

Когда Ваенга пела балладу «Шопен» - зал замирал: каждый примерял на себя это платье запретной любви. У кого ее не было! Такой, именно такой, как пела нежнейшим голосом эта смуглая девушка с глазами цвета заполярных болот: «Дотянись рукой — твоя... нельзя, нельзя! Не смотри мне так в глаза: нельзя... нельзя...»

Ваенга художник «многоканальный», многообразный. Смешны мне, музыканту, те, кто пытается подверстать ее под единообразное определение «шансон».

И то правда, а что же такое нынешний шансон? Это отнюдь не приблатненные «мурки» и зэковские «тундры». Хотя в России почему-то подобный репертуар и стал называться — странное дело — шансоном. А настоящий шансон — это Шарль Азнавур, Ив Монтан, Серджио Реджани, Эдит Пиаф. Прости нас, грешных, милая Франция.

Говоря презрительно про искусство Ваенги: «Шансон!» - не только принижают это слово, сам этот классический жанр, низводя его до тюремно-подзаборного песенного набора, который любят «братки» и «воры в законе», но и загоняют в рамки жанра саму певицу, а она не то чтобы вырвалась из рамок жанра — как сказали бы живописцы, она работает широкой кистью, и у нее разнообразная палитра. Ее ставят в один ряд со Стасом Михайловым, с Любовью Успенской, и это «шансон», сиречь «пошлость» и «банал», уже звучит как легкомысленное «шансонетка». Не принижая работ Михайлова, Успенской и других современных шансонье, надо понять: Ваенга — не шансон, она — ПЕСНЯ.

Русская песня отличается от французской и русской шансон.

А то, что искусство Ваенги не витиевато и замысловато, а просто и народно — это ей плюс, а не минус: ее слушают все!

Даже те, кто не хочет ее слушать.



Мечта любого художника, выходящего со своим искусством к взыскательной публике - писать возможно более глубоко по смыслам и эмоциям и возможно более интересно и доступно — по форме, по внешней лепке произведения.

Песни Ваенги — такое счастливое сочетание.

Вложенное в них чувство (часто рвущее постромки выбранной интонации), спектр ассоциаций, образная составляющая не перекрывают, не заслоняют ту форму, которую артистка выбирает для подачи материала.

Бюффон сказал: «Стиль — это человек».

Певица Ваенга сполна подтверждает правоту этого высказывания.

Она мыслит песней; веселится песней; думает и чувствует песней; она не сочиняет — она дышит песней, слова и музыка приходят к ней — композитору — одновременно, в синтезе, и, если бы она могла, она бы разговаривала песней.

Но ведь это так и есть. Певица большую часть жизни проводит на эстраде, внутри музыки, и музыка — это ее язык, именно на нем она разговаривает с людьми. Так ей дано, назначено, врождено.

Вот главные, основные тематические песенные пространства, земли, которые освоены Ваенгой, над которыми она летит, как ее Белая птица, широко раскинув крылья-руки.

Творчество Елены Ваенги можно поделить на такие образные, жанровые «отсеки» - ее громадный корабль, плывущий по океану жизни, судя по всему, непотопляемый, как ни стараются его потопить. Да это и понятно: если в совокупности взять все, уже наработанное Ваенгой, ясно, что ее имя уже навек вписано в историю русской музыки. Не эстрады; не шоу-бизнеса, а именно музыки; перед нами музыкант, который МУЗЫКОЙ утверждает свое «я» и рисует чужие сердца и миры, как свое сердце и свой мир.

Рисует картину мира — на нотоносце - своей кровью.

Это положение от кажущегося пафоса сразу уходит в широко распахнутую навстречу людям интонацию живой ПРАВДЫ ее песен.

3.

Итак, что же это за отсеки на корабле по имени «Ваенга»?

Какой груз корабль в них везет?



ЛЮБОВЬ

Любовная лирика большого образного и мелодического диапазона. Утонченная звукопись баллады «Шопен» соседствует с выдержанной в духе фолк-рока «Лодочкой» и с совсем уже откровенными рок-интонациями «Странного человека»: «Много лет по земле ходил странный господин в стареньком пальто». Отчаянный вопль в песне «Не любил» накапливается исподволь, постепенно, грозно — это крупный план, это мощная живопись, это — фреска. Сначала туманные, вечерние, ночные тени, их ночь лепит струями дождя, каплями слез... и лишь потом наступает этот финальный взрыв: «А ты, видимо, что-то забыл! Ты меня никогда не любил...»

Очень изменчивыми, предельно гибкими, перевитыми, как ветви или лианы, интонациями актриса рисует линию судьбы, линию жизни — скупо — в нескольких куплетах: песня — материя гораздо более сложная, чем фильм, по временнОй концентрации: в фильме в два часа надо вместить жизнь, в песне — в две-три минуты. Поэтому все песни Ваенги сгущены, до предела сконцентрированны — и эмоционально, и мелодически. Крошечная попевка превращается в заклинание, в лейтмотив. Певица владеет искусством Силы — потому что она, как музыкант хорошо знает, что такое змеиная, гипнотическая магия точно услышанной — под стать образу — мелодии.

Песня — это мелодия, и как долго мы были лишены радости слышать на эстраде мелодиста! Придираются к словам Ваенгиных песен. Не понимая, что слова и музыку певица творит, рождает, лепит ОДНОВРЕМЕННО. Поэтому не слышишь, прощаешь неточные рифмы и даже порою их отсутствие. Они тонут в безупречной — и невероятно точной — музыкальной интонации, в глубине самого искусства музыканта, в композиционной песенной ткани.

Гораздо важнее, ярче, неповторимее то, что до Ваенги не делал никто: в размашистой, разухабистой песне «Пашка» («...твоя рваная рубашка — дай поносить!..») странность и острота словесного ряда достигает северного ветра настоящей поэзии («Я одна целовала разрывы скал... Ну почему же ты раньше мне не сказал то, что я — как соленые паруса, и виной всему невзлетная полоса...»), а интонационно безупречная «Как плакала вода» обрывается, как сердечное биение, в почти детскую простоту признания: «Я чай пью с морошкою... Мне так ягода нравится!»

Ваенгина поэзия — чистая поэзия.

Чистая как заполярная ледяная речка, в честь которой она и взяла себе имя.

Пусть эта поэзия почти по-детски несовершенна: где вы видели совершенный песенный текст? А народные тексты ее народных песен, ею самой сочиненных — отдельная тема для серьезного разговора.



РУССКИЕ, УКРАИНСКИЕ, КАЗАЧЬИ: НАРОДНЫЕ ПЕСНИ

То, что Ваенга прекрасно делает фолк-рок — вне сомнений.

Но она поет и свои песни, которые звучат как народные.

Парадокс: когда слушаешь эти ее народные работы, не думаешь, фолк это, этно, стилизация «под» или что-то иное. Тебя затягивает в воронку, ты погружаешься в бурю, в стихию. «Ветер клонит колокольни, бьет с поклоном до земли...» Певица перевоплощается. Это уже не милая улыбчивая девушка. Не красавица Серебряного века, поющая нежное, бессмертное: «Изысканный бродит жираф...» Это старая мать, что потеряла сына — и просит, умоляет ветер долететь до царя-батюшки. Нет. Не вернешь. Ворон кружит над могилой. «Даже он слязу уронит. Кто же сына похоронит?»

Понимаете, это больше, больше музыки; больше поэзии, отдельно взятой. Искусство песни таково, что при звучании голоса десятикратно усиливается пронзительность слов, а слова, крепко зажатые внутри художественного образа, как внутри кулака, властно действуют на весь звукоряд, на весь мелодический строй.

Ваенга ЧУВСТВУЕТ, как бьется сердце народа. Она — и эта несчастная старуха мать; и сибирская казачка, одна поющая, как целый казачий хор («Тайга да километры! Звезда еле светит... Сибирь! - кто ответит тебе, коли крикнешь?..»); и развеселая цыганка, поющая и пляшущая огненную здравицу, скорее похожую на цыганский, перед табором, в цветастых махровых, как гвоздики, юбках, танцевальный выход — с подносом и рюмкой для гостя в руках: «Желаю, чтоб вы все были здоровы!..» И эта дивчина у плетня, что дала напиться коню — исполнение старых народных песен у Ваенги словно стирает с них патину времени, вековую пыль: «Кохання, кохання! З вечора до рання...»

Фолк как знак. Как символ-знак не только эпохи или истории — как вечная горячая печать отдельно взятой души, НЕ ЗАБЫВШЕЙ своих корней, своей крови, своего древнего и святого.

Ваенга — не забывает. Такое чувство, что она — гудящий сосуд, кувшин, раковина звучащая, внутрь которой спрятаны лихолетья и праздники, воля и тюрьма, плач на площади и тихая, в слезах, колыбельная. Спрятаны — века.

Те хромосомы, те гены, что текут и в нашей крови.

И эти века прорастают, прорываются сквозь нее — ее песнями; особенно — народными.

Когда я впервые услышала «Ветер клонит колокольни», я подумала: вот прекрасная старая народная песня, откуда она ее выкопала? И когда мне сказали: да это она сама написала! - изумление мгновенно переросло в понимание мощи перевоплощения артистки. Это и есть то актерское мастерство, которое наиболее ценится внутри актерского бытия: когда чужое становится своим. Давнее — настоящим. Давно умершее — магией «здесь и сейчас».

А когда Ваенга поет настоящую казачью песню «В саду при долине я розу рвала» - она становится этой девчонкой-казачкой у плетня, этой сиротой, что отвергла казака, а он весь мир проехал, да нигде не встретил такой красавицы, «как та сирота». Вернулся в ту станицу — и выходит девчонка, «вся заплаканная... По личику видно — что засватанная!»

Эффект присутствия полный и безоговорочный. Интонации, говор, казачий ясный, яркий, открытый, почти без обертонов, голос — все говорит о подлинности, о не-лжи, о невозможности солгать.

Ваенга - художник, что никогда не лжет.

Перевоплощение артиста — это не ложь; это его способ ЖИТЬ.



РОМАНС

О, это целый пласт полузабытой романсной культуры. «Я не умела петь романсы, слова любви не понимала...»

Песня и романс в России плотно сплетены, они обнимаются, но все же интонация романса — гораздо более изящная, более томная, более нежная. Романс — воплощенная нежность. Певица превращается в плывущее крыло, в прозрачную ткань летящей на ветру нежности. Исполняя романс, сочиняя романс, она сама становится музыкой, она перетекает в течение, в струение музыки, и ее голос, что запросто может быть задорным и масштабно-огромным, становится прозрачным и мерцающим, как пламя свечи в тонкой девичьей руке.

Что является мерилом истинности романса? Вот эта попытка безумной нежности.

В сердцевине слишком жесткого, жестокого века («..еще огромней / тень Люциферова крыла...» - А. Блок), еще давно, почти сто лет назад, зародилась тяга к этой тайной грации, к возврату невероятной — полетной — обреченной — и опять нежной, тающей от избытка чувств романтике. Вечная любовь! Вечное прощание! Последний вечер, последний поцелуй... или первый, который нельзя забыть.

«А я останусь, так и быть, твоей мечтой, твоей несбывшейся судьбой...»

Ваенга поет — и эти несбывшиеся судьбы внезапно — на миг — сбываются. Хоть раз. Хоть сейчас. Хоть во сне, вот так, пока мы слушаем томительную негу извилистой, как река в лесах, мелодии, устало закрыв глаза...

Она, великий работник сцены, умеет и любит дарить наслаждение. Она сама наслаждается тем, ЧТО поет и КАК поет.

Она не боится быть грозной и грубой, не боится мужской крепкой хватки, когда голосом и жестом может взять тебя, слушателя, как котенка, за шкирку — так же, как не боится быть декадентски-изящной и ресторанно-хриплой и чуть, для ретро-шарма, изломанной и вульгарной.

А романс в огромном «музыкальном дворце» Ваенги — такая тонкая уловка: уход от реальности в царство сна, где гуляют волшебники и феи, где любовь лишена трагедии, а если есть печаль, то она светлая, как песня матери на ночь.

И здесь мы подходим к очень серьезному пласту Ваенгиного творчества. Обозначим его так:

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

kriukova - ВАЕНГА. начало

http://kriukova.livejournal.com/92598.html

 

 
История: